Вама-марга («путь левой руки»), или вамачара, — одна из самых обсуждаемых и наименее понятых ветвей индуистской тантрической традиции. В отличие от Дакшина-марги, «пути правой руки», которая чтит ортодоксию и символически подменяет запретные субстанции — вино кокосовым молоком, мясо имбирём, соитие визуализацией, — путь левой руки сознательно использует то, что обычная религия осуждает: вино, мясо, рыбу, жареное зерно и ритуальное совокупление — пять «М», панча-макара: мадья, мамса, матсья, мудра, майтхуна.
Вопрос о том, как эта традиция соотносится с однополой любовью и с телами по ту сторону бинарности, возникает не на пустом месте. С одной стороны, классические тексты почти всегда описывают майтхуну как союз мужского начала и женского, Шивы и Шакти. С другой — индийская культура с древности знает «третью природу» (трития-пракрити), а современная неотантра открыто принимает квир-участников.
Эта статья не ставит себе целью ни защищать, ни осуждать какую бы то ни было форму сексуальности. Она стремится честно очертить, что путь левой руки позволяет помыслить — и чего помыслить не позволяет — о сексуальностях вне бинарной схемы, следуя простому принципу: «пусть расцветают сто цветов». Разные прочтения могут сосуществовать — при условии, что каждое честно названо своим именем.
Прежде всего нужно различить два утверждения, которые часто смешивают. Первое: знала ли древняя Индия любовь между людьми одного пола — и шире, опыт за пределами бинарной матрицы? Да, знала — и, как позже станет видно, описывала его спокойно, без морального страха, табуирования и стигматизации. Второе: были ли такие отношения встроены в саму ритуальную архитектуру «левой руки»? Здесь источники скудны, и любое утверждение должно оставаться осторожным. Честность состоит ещё и в том, чтобы противостоять двум карикатурам, которые тяготеют над этой темой, — той, что приписывает средневековым тантрам «главы о небинарных ролях», и той, что объявляет древнюю Индию «строго гетеросексуальной». Первая — обман; вторая — клевета. Этот текст постарается не впасть ни в ту, ни в другую.

Вама-марга и пять «М»: что здесь «левое»?

Слово «вамачара» буквально означает «поведение левой стороны», и сама этимология двусмысленна: вама — это и «левое», и «женщина». Во всяком случае, речь о пути, который сознательно нарушает социальные и ритуальные табу во имя духовного преображения. Его сердце — панча-макара, употребляемая не ради удовольствия, а как орудие преодоления двойственности чистого и нечистого. Майтхуна занимает в ней особое место: это не обычный половой акт, а ритуально обрамлённое соединение, в котором партнёры отождествляются с Шивой и Шакти.
Образность пути под стать. Практикующий, садхака, отправляется ночью на место кремации — самую нечистую точку индуистского ландшафта — и совершает свои обряды среди пепла и костей. Смысл декораций отнюдь не эстетический: место кремации — это то, куда общество складывает всё, на что отказывается смотреть; отправляясь практиковать туда, тантрик заявляет, что ничто человеческое — ни смерть, ни желание, ни запрет — не чуждо священному. Та же логика распространяется и на людей: тантры предписывают чтить тех, кого общество исключает, есть из их рук, искать у них посвящения. Именно это переворачивание иерархии сделало путь левой руки подозрительным в глазах ортодоксии — и интересным для меня.
Два существенных уточнения, без которых всё остальное рассыпается:
Первое, вамачара — не свободная любовь. «Куларнава-тантра» и родственные тексты настаивают: субстанции, которые губят непосвящённого, для адепта, прошедшего посвящение и дисциплину, становятся нектаром. Нарушение запрета — не цель, а метод: сознательное соприкосновение с запретным, разрывающее автоматизм отвращения и привязанности. Ритуал стянут более строгими путами, чем любой ортодоксальный обряд: время, место, мантра, визуализация, партнёр — всё регламентировано. Пять «М» без посвящения — по самим же текстам — пьянство, ведущее в ад, а не к освобождению.
Второе, майтхуна, как её описывают источники, есть совокупление практикующего мужчины с женщиной, носительницей божественной энергии. Скульптуры майтхуны в храмах Кхаджурахо и Конарака, которыми злоупотребляют популяризаторы, иллюстрируют именно эту ритуальную гетеросексуальную схему. Архитектура обряда, как мы её знаем, биполярна.

Биполярная вселенная: Шива и Шакти

Классическая тантра понимает реальность как вибрацию двух начал: статичного мужского сознания (Шива) и динамической женской энергии (Шакти). Космос — плод их союза; освобождение — их внутреннее воссоединение. Ритуальная пара разыгрывает эту космологию: мужчина отождествляется с Шивой, женщина — с энергией, и их союз становится микрокосмическим повторением творения.
Женский полюс, впрочем, был не просто «партнёршей», а йогини: согласно реконструкции Дэвида Гордона Уайта, за текстами стояли вполне реальные средневековые культы — сообщества женщин, которым традиция приписывала полубожественную силу, хранительниц кланов, обитательниц ритуальных пространств на окраинах общества. «Поцелуй йогини» — давший название книге Уайта (Kiss of the Yogini: «Tantric Sex» in its South Asian Contexts) – мыслился как обмен субстанциями, в котором практикующий припадает к божественному потоку. Женщина здесь онтологически древнее и сильнее мужчины: именно она — врата к божественному, и тантры называют её «гуру» и «матерью».
Надо сказать это прямо: это не равенство в современном смысле. Тексты писались мужчинами и для мужчин; женщина в них — проводник силы, редко — субъект, её принимающий. Феминистская критика давно отмечает, что мистическое возвышение женщины и инструментализация её тела могут уживаться в одной и той же фразе, — нюанс, важный, когда современные авторы провозглашают тантру «традицией Богини» и автоматически выводят отсюда прогрессизм.
Уайт даёт и отрезвляющую формулу: на вопрос, какое отношение имеет современный западный «тантрический секс» к исторической тантре, его ответ — «никакого». Другие исследователи смягчают эту формулу, но дистанцию признают почти все, кто работал с текстами. Для нашей темы это означает: в сердце вамачары лежит не «секс вообще», а точная гетеросексуальная ритуальная драматургия с распределёнными ролями. Бинарность мужского и женского здесь — не социальный предрассудок, который можно было бы отбросить: это онтологический каркас обряда. Современные интерпретаторы отвечают на это двумя основными способами, которые мы рассмотрим: полярность как энергия, а не как тело; и индуистские образы, разрушающие бинарность изнутри.

Молчание источников — и его пределы

Начнём с главного: в дошедших до нас санскритских тантрах практически не сохранилось прямых рассуждений об однополом союзе как варианте майтхуны. Это ни случайность, ни «забвение»: полярность Шива—Шакти была рабочим инструментом обряда, а союз противоположностей существовал лишь в бинарной версии.
Но из этого молчания нельзя заключить, что древняя Индия не знала или осуждала однополую любовь. Такая логика — зеркальная ошибка романтиков: «тантра всегда была квирной» и «древняя Индия была строго гетеросексуальной» — мифологии симметричные, и обе ложные. Все великие цивилизации знали однополую любовь; нет причин, по которым Индия была бы исключением. Скорее наоборот: Индия документировала её раньше и спокойнее многих. «Камасутра» описывает свайрини — «независимую женщину», вступающую в любовные связи с другими женщинами, — и мужчин, влекущихся к мужчинам, без малейшего морального ужаса, как часть человеческого разнообразия, подлежащую каталогизации наравне с поцелуями и позами. А антология Рут Ваниты и Салима Кидвая «Однополая любовь в Индии» показывает, что эти мотивы пронизывают индийскую литературу на протяжении двух тысячелетий — на санскрите, тамильском, хинди, урду.
Вопрос, стало быть, не в том, существовали ли в Индии гомосексуальные и бисексуальные традиции: они существовали, как и везде, и культура их видела и называла. Вопрос в том, почему они не были встроены в ритуальную архитектуру «левой руки» — и что это молчание означает. Три гипотезы, не исключающие друг друга. Жанр: ритуальные руководства консервативны по форме и не фиксировали вариантов, выходящих за канон. Космология: модель Шива—Шакти не оставляла места третьему пути. И самая интригующая: за дошедшими текстами скрывается более пёстрая практика — тантрическая среда была маргинальной и антибрахманской, соседствовала с носителями «нечистых» статусов, и присутствие в ней людей «третьей природы» исключить нельзя; просто никто об этом не написал. Молчание источников — довод в пользу осторожности, а не приговор о несуществовании.

«Третья природа» и хиджры

Задолго до тантры индийская культура выработала классификацию людей вне бинарности. Древние юридические и медицинские трактаты обсуждают «третью природу» или «третий пол», ни-мужчин-ни-женщин — категории, касавшиеся и тела, и социального статуса и сближаемые сегодня, с оговорками, с интерсексуальностью, трансгендерностью и гомосексуальностью. «Камасутра», ценная как документ социальных норм, в главе о «перевёрнутой» позиции описывает свайрини и мужчин, любящих мужчин, различая активные и пассивные роли. Главное: однополое желание было не просто известно древней индийской культуре — оно было в ней каталогизировано, со страстью к классификации, присущей именно Индии.
Мифологический регистр ещё красноречивее. Ардханаришвара — Шива, чьё тело наполовину есть тело Парвати, — являет высшее божество, превосходящее бинарность, а не вписанное в неё. В «Махабхарате» судьба всей войны вращается вокруг Шикханди, рождённой девочкой и ставшей мужчиной; Арджуна, величайший воин, проводит год изгнания в облике человека третьего пола, учителя танца и музыки при царском дворе, — и эпос описывает это не как кару, а как эпизод сюжета. Бенгальская версия «Рамаяны» содержит знаменитый рассказ: Рама, отправленный в изгнание, просит «мужчин и женщин» вернуться в город, а те, кто не признаёт себя ни в тех, ни в других, остаются ждать его четырнадцать лет. Миф о Мохини — женском аватаре Вишну — являет сексуальность, текуче пересекающую границы гендера: во многих версиях именно от союза Шивы и Мохини рождается божество Айяппа; а сказание об Иле описывает существо, меняющее пол каждый месяц и имеющее потомство в обоих состояниях, — божественное не просто терпит текучесть, оно её требует.
Живые носители этой «третьей природы» — хиджры; многие сегодня предпочитают имя киннар. Это не фольклорный пережиток, а действующий социальный институт: общины со своими «домами», иерархией гуру и учеников и традиционным ремеслом бадхай — ритуальным благословением браков и рождений. Состав их разнообразен: интерсекс-люди, люди, прошедшие инициацию, которую община называет нирваной, транс-люди и гендерно-нонконформные.
О своём происхождении хиджры рассказывают три больших сюжета — и примечательно, что все три дают им место не на обочине, а у самых истоков традиции. Первый — уже упомянутый рассказ о Раме: вернувшись из изгнания, он дарует оставшимся верными хиджрам силу благословлять — отсюда их право на бадхай. Второй: герой Араван должен погибнуть перед великой битвой, и последнее его желание — жениться; ни одна женщина не соглашается выйти за обречённого — тогда Кришна принимает облик Мохини и становится его женой на одну ночь; хиджры Южной Индии называют себя аравани, «потомками» этого союза: каждый год на празднике в деревне Кувагам они венчаются с богом Араваном, а наутро оплакивают его как вдовы. Третий — культ Бахучары Маты, чьё главное святилище находится в Гуджарате: по преданию, подвергшись нападению, богиня предпочла увечье бесчестью; принц, посланный к ней, оскопил себя в доказательство преданности. Операция, которую община называет нирваной, понимается не как увечье, а как посвящение и знак служения богине.
Здесь надо сказать всё точно. Хиджры воплощают гендерное нарушение (интерсексуальность) и «третью природу» — но это не тождественно западной категории гомосексуальности: их ритуальная роль относится скорее к лиминальности, к бытию-между, нежели к сексуальной ориентации. Зато их география говорит всё: их традиция выжила именно в регионах господства шактизма — культа Богини-Матери, идеологического дома «левой руки». Парадокс их статуса — безбрачные и бесплодные, они благословляют браки и рождения — повторяет на социальном уровне тантрическую логику: сила открывается на границе, в точке, где категория отказывается работать. Тантрическая среда и среда «третьей природы» — сообщающиеся сосуды одной и той же маргинальности, и точек соприкосновения между ними было, вероятно, больше, чем готовы признать и ортодоксальные историки, и современные пуритане.

Колониальный разрыв

Если однополые отношения описывались так спокойно, почему их криминализировали в XIX веке? История здесь довольно ясна: это сделала не индийская традиция, а британский уголовный кодекс. Статья 377, введённая в 1861 году, опиралась на викторианские представления, не имевшие ничего общего с индийской правовой традицией, — как показывают Ванита и Кидвай, именно колониальная эпоха принесла сокрытие и внесение в индекс запретного. Гити Тадани описывает, чего этот разрыв стоил женщинам, любящим женщин: память, отрезанная от самой себя.
Классическая тантра пострадала от колониализма дважды. Сперва репрессивно: администрация и миссионеры видели в ней «извращение и суеверие», и само слово «тантризм» было в значительной мере сконструировано европейским ориентализмом. Затем — зеркально: в XX веке Запад открыл в тантре «освобождённую сексуальность», о которой прежде говорил в обличительном тоне. Хью Урбан показал, что «тантризм» — категория, рождённая игрой отражений между Индией, Европой и Америкой. Показательная деталь: даже «Маханирвана-тантра», часто цитируемая как классическая, по всей видимости, является компиляцией XIX века, созданной в кругах, близких британскому юристу — поклоннику Индии; значительная часть «традиционной тантры», доступной читателю, сама есть продукт этого перекрёстного взгляда.
Урок смущает всех разом: традиционалистов — ибо он лишает Индию её «вечной стыдливости», импортированной из викторианской эпохи; гомофобов — ибо он лишает гомофобию её алиби, каковым мнит себя традиция. Не индийская традиция изобрела гомофобию, которую ей приписывают, — это колониализм научил её краснеть за то, что она каталогизировала.

Неотантра и «квир-тантра»: традиция переписывает себя

Западная неотантра — послевоенный феномен: от Омара Гаррисона с его «Тантрой: йогой секса» до Ошо, учившего, что сексуальность не враг духовности, а её сырьё. Постепенно слово «тантра» стало на Западе синонимом осознанной сексуальности.
Дальнейший ход событий был предсказуем: практика, построенная на нарушении запретов, пришла в общество, чьё собственное нарушение запрета — гомосексуальность — требовало освящения. Марго Ананд пишет чёрным по белому, что в однополой паре каждый может выбрать, откликаться ли ему на «мужское» или на «женское»; выходят «Gay Tantra in Action» Уильяма Шиндлера, семинары и ретриты «квир-тантры»; ещё в 1982 году книга Эшли Терлби, написанная «для гетеросексуальных пар», уже уточняла, что её ритуалы «равно предназначены и легко приспособляемы» к иным конфигурациям.
Здесь надо распутать одно расхожее допущение. Говорят, что «тантрический секс» требует пары противоположных полов, ибо «Шива должен встретить Шакти». Но цель тантры — союз противоположностей внутри сознания, и сводить эту работу к конфигурации тел уже есть интерпретация, к тому же поздняя: принцип «полярности», по-видимому, отсутствует в аутентичных тантрических линиях; его ввели западные учителя в XX веке. А поскольку полярность — не телесная данность, а языковая рамка, «Шива» и «Шакти» суть роли, которые любая пара — или практикующий в одиночку — может распределять, обменивать или интериоризировать. Для квир-читателей это не компромисс: это входная дверь.
Однако надо честно различать уровни. Как реконструкция истории всё это верно лишь отчасти: средневековая ритуальная пара, вероятно, мыслилась телесно, и Уайт прямо противопоставляет исторические каула-ритуалы западному «тантрическому сексу». Но как теология — как ответ на вопрос «может ли тантрическая логика принять однополую пару?» — неотантрическое решение вполне законно: описать космологию заново в терминах, значимых для сегодняшнего практикующего. Все религиозные традиции постоянно это делают; важна лишь честность — не выдавать новое за древнее.

Ловушки

Первая — культурное заимствование. Урбан показал, что западный образ тантры — зеркало, в котором Запад видит собственные фантазмы; когда неотантра продаёт «квир-тантрические ретриты», она часто воспроизводит колониальную фигуру «свободного Востока», отсечённую от реальной Индии — её каст, бедности, хиджр, повседневной борьбы. Можно любить традицию, не выхолащивая из неё её место и её людей.
Вторая — романтизация. Вамачара — не распутство, и сводить её к «свободной любви» — категориальная ошибка. «Квир-тантра» исторически — совсем другая традиция, заимствующая у древней лишь её лексику; это не отменяет ценности современной практики — это обязывает называть вещи своими именами.
Третья — апелляция к древности, в обоих направлениях. Древность — не аргумент: если однополая любовь где-то осуждалась, это ничего не меняет в её ценности. Но и обратная апелляция — «традиция всегда была против» — не выдерживает фактов: индийская традиция полифонична; в ней есть и описание свайрини, и нормативные запреты, и прославление «третьего пола», и презрение к нему. Историческая честность состоит не в том, чтобы выбрать один из голосов, а в том, чтобы удержать их все вместе — и в первую очередь вслушаться в самих индийских квир-людей, от Рут Ваниты до Гити Тадани, эхом которых является этот текст.
Последнее сближение, в завершение, оправдывает весь этот подход. Джудит Батлер описала гендер не как сущность, а как перформатив — повторяемый акт, производящий иллюзию «естественного». А тантрический ритуал предстаёт поразительным двойником этой модели: садхака тоже играет роль — Шивы, бога, мертвеца, гостя на месте кремации, — и именно через эту игру, а не вопреки ей, он производит реальность освобождения. Если «естественный» гендер строится повторением ритуализированных жестов, то традиция, две тысячи лет практикующая превращение человека в бога через ритуальную роль, знает об этом механизме больше любой теории. Встреча этих двух логик — перформативности гендера и перформативности божественного — быть может, и есть самое глубокое обоснование того, что тантра даёт квир-практикующим.

Три тезиса

Первый: прямой документальной связи между ритуалами вамачары и однополыми отношениями нет — но отсюда вовсе не следует, что таких отношений не было в Индии. Они были, как и во всех великих цивилизациях, и индийская культура видела, называла и описывала их задолго до всякого колониального вторжения. Молчание ритуальных текстов говорит кое-что о жанре и космологии этих текстов — но не об отсутствии пережитого опыта.
Второй: и всё же вокруг этого пути есть культурный ландшафт, где гендерное и сексуальное разнообразие — не чужеродное тело, а давний обитатель: от трактатов, классифицирующих «третью природу», до мифов, её населяющих, вплоть до живого института хиджр, связанного с культами Богини. Именно колониальный разрыв, а не «традиция», сделал это разнообразие табу.
Третий: современный синтез — «квир-тантра», пары за пределами гетеронормативной схемы, индийское переосмысление собственной памяти — не реконструкция, а живая теология. Она честна ровно в той мере, в какой признаёт собственную новизну и опирается на подлинные, а не выдуманные источники.
Квир-практикующие просто задали старой логике левой руки новый вопрос: а что если запрет, который надлежит пересечь, — не вино и не мясо, а сам гетеронормативный каркас? Классические тексты не ответили — быть может, потому что не считали этот вопрос вопросом, а быть может, потому что ответ жил в практике, до которой не добрались ни пергамент, ни перо. Как бы то ни было, они не были последней инстанцией: они были началом продолжающегося разговора.